Я проснулся, и он уже был - Олеся Литвинова

Тётя была красивая, красивая, красивая.

– Щас её доставать будут.

– Ага. – И он отпил из стакана столько кипятка, что обжёг язык.

Вытаскивать машину пришлось дяде. Почему-то никто не отговорил бабушку от идеи поехать за Серёжей на автомобиле. Она так разволновалась, что не справилась с управлением и чуть не въехала в дерево. Дядя шумел, матерился и просил помощи у других мужчин семьи. Потом долго о чём-то разговаривал с бабушкой. Потом вернулся, вспотевший и красный, и бросил Серёже:

– Озеро видел?

– Да.

– Молодец.

К тому времени Серёжа уже обмяк в своём кресле. Он уже всех их любил.

Домой их вёз дядя, который не пустил бабушку за руль ни до въезда в город, ни после. Он крепко сжимал руль и не отвечал ей ни слова, хотя она всю поездку старалась вывести его на какой-нибудь примирительный разговор. Нет. Серёжа тоже молчал: он смотрел, как бледная полоска света от только что севшего зимнего солнца прорезает облака, и слёзы наворачивались ему на глаза. Самое смешное заключалось в том, что после вынужденного въезда в сугроб бабушке стало страшно садиться за руль. Она пыталась, но больше не могла. Машина осталась стоять во дворе, а кредит висел на ней ещё долгое время.

– Всё бесполезное, глупое, фальшивое!

Теперь эта машина была Серёжина.

– Извините, пожалуйста. Спасибо. – Он обошёл девушку, которая удержала его от прыжка в Фонтанку, обошёл её притихшую компанию и убежал в сторону Невского.

Он раскрыл дверь, нечаянно, занося ногу, споткнулся о порог и чуть не упал. Со стороны он, наверное, выглядел как пьяный, но ему было наплевать, потому что после этой ночи Серёжа видел себя только изнутри и только маленьким комочком чего-то синего, потухшего. Промокшие ноги его не держали. Он дрожал от усталости и сырого воздуха, который осел на его волосах и ушах.

Утро было чёрное.

Он почувствовал, что в комнате есть кто-то ещё. Вспомнил её имя и сразу оживился, повеселел.

– Ты тут? – спросил он. – Деятельное начало.

– Я тут.

Серёжа включил свет и зажмурился. Марина стояла у окна с прижатой к губам паровой ручкой.

– Что ты наделал? – шёпотом спросила она.

– Я? – Он приставил указательный палец к груди и посмотрел на неё. – Я ничего не делал. Я только пришёл.

– Я про твоего соседа сверху. Чем он это заслужил? Почему ты не остановил их?

Серёжа помедлил. Ему пришлось вспомнить, что несколько часов назад он действительно при чём-то присутствовал. За время прогулки – бездумной беготни по историческому центру – оно так далеко уплыло от него, так тихо погрузилось в жидкость где-то в задней части его головы, что перестало иметь всякое значение. То, что случилось с человечком с рыжими кукольными волосами, которые теперь снова приобретали резкие очертания, уже не принадлежало Серёже. Можно сказать, его там даже не было.

– Что, умер? – спросил он.

– Нет, – сказала Марина.

– Ну и ладно.

– Его отнесли в квартиру. У бедной женщины случилась истерика, она так громко голосила.

– Ладно.

– Что с тобой случилось, Серёж?

Он отмахнулся от неё и сел на кровать. У него болела голова.

– Будешь вот так руками махать? – спросила она. – Ты думаешь, ты в кино? Ты думаешь, что это нормально – вот так стоять и смотреть, пока кого-то бьют?

– Он меня достал.

– Что, всё дело в вонючем столе?

Марина взялась за ножку стола и пошевелила его.

– Ст… – Серёжа сделал резкое движение.

– Не подходи – опрокину на улицу.

– Хорошо. Подожди.

– Я вижу, что случилось. Я вижу, я была права. Тебе на самом деле всё нравилось. Со столом как будто появился какой-то смысл, но это, Серёж, иллюзия, услышь меня наконец.

– Оставь мой стол в покое. И меня тоже.

– Нет. Так нельзя. Если ты начинаешь бросаться на людей – то так нельзя.

– Я не бросаюсь! – взревел Серёжа. – Я тебя ненавижу.

И шагнул к ней, чтобы оттолкнуть, но стоявшая наготове Марина лёгким движением приподняла и выкинула стол в окно. Обе его ножки скрылись за краем рамы, покрытой бледными утренними сумерками. Не помня себя, Серёжа в два прыжка оказался рядом с ней и выбросился следом.

Дед надел очки и долго и хмуро вертел в руках фотографию, которую Серёжа ему принёс. Утром бабушка перебирала старые альбомы, оставила их на кровати и ушла на работу, а он нашёл в них эту карточку, выцветшую и пахучую. На ней сидели они с дедом. Их руки покоились рядом – муж и жена. На голове у деда было ещё много волос, и он улыбался.

Дед сказал:

– Не показывай мне это больше никогда.

И отдал фотографию. Серёжа испугался и убежал в свою комнату.

Прыжок со второго этажа мало кого может убить, но Серёжа точно что-то себе сломал. Он лежал в изогнутой, неестественной позе. Он дышал. Теперь он мог понять, почему дед тогда так поступил. Предаваться воспоминаниям значит бросаться за столом. Это его насмешило, но улыбаться было так больно, и он смог только скривить лицо.

Всё было больно.

Что он наделал?

В сущности, всё, из-за чего он так мучился в эти последние дни, было самой незначительной вещью на свете. Это были самые обыкновенные люди и самые обыкновенные детские и юношеские воспоминания. Серёжина бабушка была самой обыкновенной женщиной, довольно полной, скупой, трудолюбивой и вспыльчивой, и ничего из того, что он вспомнил, или пережил, или увидел не было сакральным или особенным. Оно не говорило ему ничего мистически важного, оно просто было. И он был. И стол, который он принёс в свою комнату просто так, теперь лежал на земле сломанный. От него откололась деревянная нога. Серёжина нога тоже болела, потому что он упал на неё, но это не имело никакого значения. У него в голове вертелось два слова: «болевой шок», и он надеялся, что умрёт от него и ничего не почувствует.

Ему на глаза лёг снег. Он подумал: снег. А Марина сказала, что в Питере его не дождёшься до самой зимы. Но вот он шёл. Деятельное начало попало впросак. Созерцательное лежало на асфальте, разбитое.

– Дурак. – Она наклонилась к нему, и его щёк коснулись её мягкие волосы. В этом слове было что-то серое, надломленное. – Ты жив, страдалица, я вижу. Не притворяйся. Прости, что я его уронила, откуда же я знала, что ты тоже выпрыгнешь.

Он поморщился. Марина провела рукой по его волосам:

– Мне на работу надо, не могу с тобой долго возиться.

Отвечать ей не хотелось.

– Бывай.

Она ушла.

Снег падал, и падал, и падал.